?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

16 октября 1919 г. войска Северо-Западной армии, наступая на красный Петроград, заняли Гатчину. В Гатчине с 1910 года жил выдающийся русский писатель Александр Иванович Куприн. В 1918 году, через полгода после захвата власти большевиками, Куприн был арестован и посажен в петроградскую тюрьму. Когда в тюрьму позвонила жена писателя, чтобы узнать, как он себя чувствует, комендант ей ответил, что Куприн «расстрелян к чертовой матери!». Оказалось, что не расстрелян...



На фото: А.И. Куприн, офицер Северо-Западной Армии


Горячо поддерживая освободительный порыв армии генерала Юденича, Куприн, как офицер запаса Русской Императорской армии пошёл в Северо-Западную Армию добровольцем. Вместе с генералом П.Н.Красновым Куприн редактировал армейскую газету "Приневский край". В этом ежедневном издании освещались не только события в Прибалтике, на Псковщине и в Петербургской губернии, но и публиковались статьи посвященные событиям на других фронтах гражданской войны, а также в Европе и Америке.

Также в газете публиковались общеполитические обзорные статьи, исторические и философские работы. Цели издания указывались следующим образом: «Газета рождена в буре и пламени. От нее трудно требовать сначала аккуратности в выходе и большого разнообразия материала. Но зато мы можем ручаться за полную точность и правдивость ее сведений, черпаемых из первоисточника... Наша партия? Разве когда горит дом, когда буря треплет корабль или когда родного человека пожирает горячка - разве тогда дело в партийности? Спасение и оздоровление России, мирный труд под защитой твердого, самим же народом избранного правительства, счастье и довольство народа - вот наше стремление! Все для России - вот наш девиз!». Как писал впоследствии Куприн, газетная работа в качестве редактора «Приневского края» доставляла ему «удовлетворение и гордость».

В дни октябрьского наступления на красный Петроград, когда казалось, что осталось совсем чуть-чуть, и Белая армия, как освободительница, ворвется на улицы и площади бывшей российской столицы, газета призывала забыть во имя грядущей победы о партийных распрях и о личных властолюбивых стремлениях и амбициях. «Теперь нет и не может быть ни монархистов, ни социалистов-революционеров, ни кадетов, но должны быть только русские люди, спасающие Россию от большевиков... Долой себялюбие, долой личные и партийные счеты, Родина-мать зовет нас творить великое дело оздоровления и чистки своего дома».

Об офицерах Северо-Западной армии Куприн писал: «В офицерском составе уживались лишь люди чрезмерно высоких боевых качеств. В этой армии нельзя было услышать про офицера таких определений, как храбрый, смелый, отважный, геройский и так далее. Было два определения: „хороший офицер” или, изредка, — „да, если в руках”». При отступлении СЗА Куприн записал: «Божество удачи отвернулось от самоотверженной горсточки железных людей, составлявших Северо-Западную Армию. Теперь уже не ошибкам полководцев и, подавно, не качеству армии, а лишь стихийному нагромождению ужасных событий можно было приписывать трагическую судьбу». Видя в борьбе с большевиками свой долг, он гордился службой в этой армии, смог бы — пошёл бы в строй, на позиции. Как дорогую реликвию в эмиграции он хранил полевые погоны поручика и трёхцветный угол на рукав, сшитый женой. После поражения, уже побывавший в тюрьме и в заложниках, он спасал себя и свою семью от террора. В 1919 Куприн с семьей эмигрировал. Диктатуру как форму власти писатель не принял, Советскую Россию называл Совдепией. Впоследствии, в "Куполе Святого Исаакия Далматского" А. И. Куприн писал: "Я пламенный бард Северо-Западной армии. Я никогда не устану удивляться её героизму и воспевать его".





Приведём одноимённый отрывок из этой повести - важного исторического свидетельства борьбы русского народа с коммунизмом: "В день вступления Северо-Западной Армии в Гатчину высшее командование дает приказ начальнику III дивизии генералу Ветренко: свернуть немедленно на восток, идти форсированным маршем вдоль ветки, соединяющей Гатчину с Николаевской железной дорогой, и, достигнув ст. Тосно, привести в негодность Николаевскую дорогу, дабы прервать сообщение Москва — Петербург. Ветренко ослушался прямого приказа. Он продвигается к северу на правом фланге, подпирает слегка наступление Пермикина, затем под прикрытием 2-й армии уклоняется вправо, чтобы занять Павловск. На тревожный телеграфный запрос Штаба он отвечает, что дорога Гатчина — Тосно испорчена дождями и что Павловск им необходимо занять в целях тактических. Совсем непонятно, почему главнокомандующий не приказал расстрелять Ветренко и не бросил на Тосно другую часть: вернее всего предположить, что под руками не было резервов.

Но упустили время. Троцкий с дьявольской энергией швырял из Москвы эшелон за эшелоном отряды красных курсантов, коммунистов, матросов, сильную артиллерию, башкир... Разведка Талабского полка по распоряжению Пермикина быстро пробралась к Тосно. Но уже было поздно. Подступы к станции были сплошь забаррикадированы красными войсками. Северо-западники склонны объяснять непростительный поступок Ветренко его героическим и честолюбивым стремлением ворваться первым в Петербург. Сомневаюсь. Офицер Генерального Штаба должен был понимать, что его упущение дало красным возможность усилить свою армию вдвое да еще прекрасным боевым материалом. Более, чем множество других печальных обстоятельств, — его преступление было главной причиной неудачи наступления на Петербург. Товарищеское мнение смягчало его вину, ибо «мертвые сраму не имут», а Ветренко, по слухам, скончался от тифа. А между тем впоследствии оказалось, что Ветренко не только выздоровел, но с женою и малолетним сыном перешел к большевикам. Таким образом, если даже 18 октября он и не замышлял измены и предательства, то во всяком случае его поведение в эту пору явилось для большевиков громадной услугой, а для него самого козырным тузом. Утром я сидел по делу у бессонного капитана Лаврова. При мне пришел в комендантскую молодой офицер 1-й роты Талабского полка, посланный в штаб с донесением. Он торопился обратно в полк и забежал всего на секундочку пожать руку старому командиру. Он был высокий, рыжеватый, полный, с круглым, потным, безволосым лицом. Глаза его сияли веселым рыжим — нет, даже золотым — светом, и говорил он с таким радостным возбуждением, что на губах у него вскакивали и лопались пузыри.




— Понимаете, г. капитан, Средняя Рогатка... — говорил он, еще задыхаясь от бега, — это на севере к Пулкову. Стрелок мне кричит: «Смотрите, смотрите, г. поручик: Кумпол, Кумпол!» Я смотрю за его пальцем... а солнце только-только стало восходить... Гляжу, батюшки мои, Господи! — действительно блестит купол Исаакия, он, милый, единственный на свете. Здания не видно, а купол так и светит, так и переливается, так и дрожит в воздухе.  
— Не ошиблись ли, поручик? — спросил Лавров.
— О! Мне ошибиться, что вы! Я с третьего класса Пажеского знаю его, как родного. Он, он, красавец. Купол святого Исаакия Далматского! Господи, как хорошо!
Он перекрестился. Встал с дивана длинный Лавров.Сделал то же и я.

Весть эта обежала всю Гатчину, как электрический ток. Весь день я только и слышал о куполе св. Исаакия. Какое счастье дает надежда. Ее называют крылатой, и правда от нее расширяется сердце, и душа стремится ввысь, в синее, холодное, осеннее небо.
Свобода! Какое чудесное и влекущее слово! Ходить, ездить, спать, есть, говорить, думать, молиться, работать — все это завтра можно будет делать без идиотского контроля, без выклянченного, унижающего разрешения, без грубого вздорного запрета. И главное — неприкосновенность дома, жилья... Свобода!

После обеда в корпусном штабе был другой офицер, кажется, Семеновского полка. Он рассказывал, что один из белых разъездов, нащупывающий подступы к Петербургу, так забрался вперед, что совсем невдалеке мог видеть арку Нарвских ворот. Позднее другой разъезд обстрелял какой-то из трамваев, в которых Троцкий перебрасывал пачки курсантов на вокзалы.  Быстротечные, краткие дни упоительных надежд! На правом фланге белые пробирались к Пулкову II, где снова могли бы перехватить Николаевскую дорогу. Слева они заняли последовательно: Таицы, Дудергоф, Лигово и докатывались до Дачного, намереваясь начать поиск к Петергофу. Божество удачи было явно на стороне С.-З. Армии.  Красные солдаты сдавались и переходили сотнями. Калечь отправлялась в тыл для обучения строю. Надежные бойцы вливались в состав белых полков и отлично дрались в их рядах. У полководцев, искушенных боевым опытом, есть непостижимый дар узнавать по первому быстрому взору ценного воина, подобно тому как настоящий знаток лошадей, едва взглянув на коня, узнает безошибочно его возраст, нрав, достоинства и пороки.  Этим даром обладал в особенно высокой степени ген. Пермикин...  Этот необыкновенный человек обладал несомненным и природным военным талантом, который только развился вширь и вглубь от практики трех войн.  Злобности и мстивости не было у белых. Когда приводили пленных, то начальник части спрашивал: «Кто из вас коммунисты?», нередко двое-трое, не задумываясь, громко и как бы с вызывающей гордостью откликались: «Я!» «Отвести в сторону!» — приказывал начальник. Потом происходил обыск. Случалось, что у некоторых солдат находились коммунистические билеты. Затем коммунистов уводили, и, таким образом, коммунисты в тыл не просачивались.  Многие коммунисты умирали смело. Вот что рассказывал офицер, которому, по наряду, пришлось присутствовать при расстреле двух коммунистов.  

— По дороге я остановил конвой и спросил одного из них, красного, волосатого, худого и злющего: «Не хочешь ли помолиться?» Он отрыгнул такую бешеную хулу на Бога, Иисуса Христа и Владычицу Небесную, что мне сделалось противно. А когда я предложил то же самое другому, по одежде матросу, он наклонился к моему уху, насколько ему позволяла веревка, стягивающая сзади его руки, и произнес тихо, с глубоким убеждением:
— Все равно Бог не простит нас.
Об этом «все равно Бог не простит...» стоит подумать побольше. Не сквозит ли в нем пламенная, но поруганная вера?

Курсанты дрались отчаянно. Они бросались на белые танки с голыми руками, вцеплялись в них и гибли десятками. Красные вожди обманули их уверениями, что танки поддельные: «дерево-де, выкрашенное под цвет стальной брони». Они же внедряли в солдат ужас к белым, которые, по их словам, не только не дают пощады ни одному пленному, а, напротив, прежде чем казнить, подвергают лютым мукам. Но и красные солдаты, а впоследствии курсанты и матросы, в день плена, присевши вечером к ротному котлу, не слыша ни брани, ни насмешки от недавних врагов, быстро оттаивали и отрясались от всех мерзостей большевистской пропаганды и от привитых рабских чувств.  

— Прохожу я вдоль бивуака, — рассказывал мне один офицер, — вдруг чую, пахнет настоящим табаком, не махоркой. Тяну по запаху, как пойнтер. Смотрю, сидит в кругу незнакомый оборванный солдат и угощает соседей папиросами из бумажного пакета. Спрашиваю: «Откуда табак?» Тот вскочил, видно, прежний еще солдат. «Так что еще утром раздавали паек, ваше благородие».
А один стрелок из рыбаков, не вставая (на отдыхе и за едою стрелки не встают), говорит на чисто талабском языке:
— Он только цицась пересодцы. Есцо сумушаетцы. Ницого парень. Оклемаетсцы.
А еще дальше пленный солдат объясняет, что терпеть до слез нельзя, когда белые поют... Про «Дуню Фомину» услышал, так и потянуло. «Это тебе не «тырционал»...
Большевики, должно быть, понимают, что песни порою бывают сильнее печатной прокламации. Полковник Ставский отобрал в Елизаветине у пленного комиссара карандашное донесение по начальству.
«Идут густыми колоннами и поют старые песни...»
Пермикин и, конечно, другие военачальники понимали громадное преобладание добра над злом. Пермикин говорил нередко стрелкам:
— Война не страшна ни мне, ни вам. Ужасно то, что братьям довелось убивать братьев. Чем скорее мы ее покончим, тем меньше жертв. Потому забудем усталость. Станем появляться сразу во всех местах. Но жителей не обижать. Пленному первый кусок. Для большевиков всякий солдат, свой и чужой, — ходячее пушечное мясо. Для нас он прежде всего человек, брат и русский."

Источник: http://belrussia.ru/page-id-3067.html

Comments

slavynka88
Dec. 31st, 2013 06:17 pm (UTC)
По поводу "Купола" согласна с Вами.
Благодарю Вас, Николай, за поздравление! А Вас с уже наступившим!
generalporuchik
Dec. 31st, 2013 11:27 pm (UTC)
Спасибо, Виктория! Первый день - и вновь всё снежное. Красота! Впрочем, и солнышка бы не помешало.
Питеру - больших снегов!
slavynka88
Jan. 1st, 2014 09:47 am (UTC)
В отношении снега Вам можно позавидовать. А нам бы тоже еще и солнышка:)

Profile

slavynka88
slavynka88

Latest Month

July 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com